
Он рано начал выпивать, сменил в Андреевке уже несколько мест работы. Когда появлялся у Абросимовых, Дерюгин ходил по двору мрачнее тучи, бросал на него испепеляющие взгляды, но этим его негодование и ограничивалось. В общем-то Миша открыл Нине правду о ее родном отце. Удивительно лишь, откуда он про это пронюхал. Никто в Андреевке не знал, что Нина — не родная дочь Григория Елисеевича. Но у Миши Супроновича было какое-то собачье чутье на чужие тайны. Выведав что-либо неприятное про односельчан, он при удобном случае ставил их в самое неловкое положение. Мишу Супроновича не любили в Андреевке. Здесь-то все знали, кем был в годы войны его дед. Была в Мише какая-то подлинка, она сидела у него внутри, как червоточина в яблоке. Ко всему прочему он еще был завистлив. Когда Васька Петухов, монтер радиотрансляционной сети, выиграл по лотерее «Запорожец», Миша Супронович весь извелся от зависти. Накупил на всю зарплату лотерейных билетов, хвастался, что выиграет «Волгу», но выиграл лишь пылесос да электробритву «Харьков»… Зато как он радовался, когда Васька врезался на машине в телеграфный столб, своротил набок капот и выбил стекло.
— Ты только неприятные вещи говоришь, — неприязненно посмотрела на него Надя, бросая вычищенного окуня в эмалированный таз.
— А папашка ваш ходит по поселку как нищий, — скривил рот в улыбке Миша. — Говорят, денег куры не клюют, большая пенсия, а все еще донашивает свои военные галифе да кителя…
— Не задевай отца, — оборвала Надя.
— Миша, у тебя голова болит? — участливо взглянула на него Нина.
Она была добродушной, склонной к полноте женщиной. Зла на Мишу не помнила, относилась к нему как к родственнику, не раз давала деньги, когда он заявлялся с утра с тяжелой головой.
— Разве меня за стол позовут! — вздохнул Миша, кивнув на крыльцо, где курили мужчины. — Родственники называются! Кто я? Рабочая косточка, вон у меня какие руки… — Он выставил перед собой огрубевшие, все в трещинах ладони. — А они интеллигенты! Ничего, я еще тоже свое последнее слово не сказал… Обо мне еще многие услышат…