К ужину во дворе Абросимовых появился Миша Супронович. Дерюгин, увидев его, сморщился, как от зубной боли, и демонстративно ушел на свою половину. Мишу это ничуть не смутило. Подойдя к Нине и Наде Дерюгиным — они чистили скользких окуней у колодца, — присел на лужайку, снизу вверх взглянул на молодых женщин.

— Опять подшофе, Миша? — добродушно осведомилась Нина Григорьевна.

— Тут у вас писатели-поэты, — растянул толстые губы в ухмылке Супронович. — Рабочему классу нет никакого внимания.

— Где ты работаешь, Миша? — спросила Надя.

— На промкомбинате слесарю, — ответил он.

— Вроде бы в прошлом году ты работал на железной дороге?

— Я не папа Карла, чтобы рельсы да шпалы таскать на своем горбу, — заметил Миша. — Мне в слесарке непыльно… — Он бросил взгляд на крыльцо, где появился Григорий Елисеевич: — Чего это отставной полковник на меня косится, как на врага народа?

«Ты и есть враг! — чуть было не вырвалось у Нади. — Хоть помолчал бы!»

Миша Супронович каким-то образом разнюхал, что Нина Дерюгина вовсе не родная дочь Григория Елисеевича. Настоящий отец Нины бросил ее мать, когда Нина еще и на свет не появилась. Девочка выросла, ничего не зная об этом. А несколько лет назад, когда Нине уже было шестнадцать, Миша взял и все ей рассказал. Конечно, для девушки это было потрясением. Родителям пришлось рассказать ей всю правду. Жив ее отец, Рыбин, или его уже давно на свете нет — этого никто не знал. Он уехал из этих краев за полгода до рождения Нины и больше здесь не появлялся. Дерюгин не мог простить Мишу Супроновича и за глаза называл его змеиным выкормышем.

Миша был внуком Леонида Супроновича. Правда, он этим не хвастал. Внешне он совсем не походил на бывшего бургомистра: невысокий, кривоногий, с острым лицом, глаза маленькие, неопределенного цвета, губы толстые, вечно кривятся в непонятной усмешке.