— Ой-я-я! Ты зачем, Сережа, надел соломенную шляпу? Повесь на место. А ты, Оля, опять топталась на траве? Шли бы лучше за ворота, там и гуляли, а то крутятся под ногами, мешают, одна от вас морока!..

— Папа, ну куда ты их гонишь? — возражала его дочь Нина Григорьевна. — Выбегут на дорогу, а там машины… Пусть поиграют на лужайке.

— Ой-я-я! — ворчал Дерюгин. — Мы тут с Федором Федоровичем каждую травинку бережем, а они все затопчут.

— Для кого бережете? — вступала в разговор полная русоволосая сестра Вадима, Галина Федоровна. — На то и трава, чтобы по ней ходить.

— Это тимофеевка, мы с Федором Федоровичем за семенами в колхоз ходили, — отвечал Григорий Елисеевич. — Скосим, отнесем соседке, а она нас молоком обеспечивает.

— Приехали на природу! — негромко, чтобы не услышал Дерюгин, говорила чернявая жена брата Вадима, Геннадия Федоровича Казакова. — Ступить на траву нельзя, сорвать ягоду — упаси бог! Это же дети…

— Папа, я тебе привезла мемуары Рокоссовского, — переводила разговор на другое младшая дочь Дерюгина, Надежда Григорьевна. — А книгу маршала Штеменко не достала.

— Штеменко был генералом армии, — солидно поправлял Григорий Елисеевич.

Федор Федорович Казаков, худой, морщинистый, с седоватыми жидкими волосами, сидя во дворе на низкой скамейке, чистил картошку. На узкой спине, обтянутой выгоревшим железнодорожным кителем, выступали острые лопатки. Очищенные клубни он бросал в эмалированную миску. У ног его на траве пристроилась десятилетняя внучка Марина. Она с увлечением читала книжку. Когда на страницу попали капли от брошенной в миску картофелины, девочка вскинула на старика темные глаза и недовольно произнесла:

— Дедушка, ты меня обрызгал! И книжку — тоже.