— Когда я выезжаю за городскую черту, у меня такое ощущение, будто я навсегда обрываю нить, связывающую меня с городом, — заговорил Андрей. — Все мои дела, заботы, неприятности остаются позади, а впереди — другая, интересная жизнь… Я понимаю, все это самообман, но ощущение приятное.

— Я редко покидаю Ленинград и потому ничего подобного не испытываю, — сказала Мария. — Да, Андрей, как же я покажусь у твоих родственников в таком наряде? Что они обо мне подумают? Скажут, хиппи какая-то!

— Тебя это очень волнует?

— В общем-то нет, но… А тебя не волнует?

— Меня уже давно не волнует, что обо мне люди подумают или скажут, — усмехнулся он. — Стоит ли на это обращать внимание?

— Боже! Какие мы непонятые, гордые, разочарованные в жизни… — насмешливо произнесла Мария. — Мы этакие Чайльд Гарольды, Печорины, Евгении Онегины…

— Почему все это во множественном числе? Ты обижаешь наших классиков.

— Мне так нравится.

— Каждый из них вошел в историю.

— Ты хочешь сказать — классики обессмертили имена своих героев?

— И себя, между прочим, — заметил Андрей. Наморщив лоб, он мучительно вспоминал понравившийся ему отрывок из знаменитой поэмы Байрона. Начал он неуверенно, останавливаясь и снова возвращаясь к началу, но затем голос его окреп и он с выражением прочел:

… И в мире был он одинок. Хоть многих Поил он щедро за столом своим, Он знал их, прихлебателей убогих, Друзей на час, — он ведал цену им. И женщинами не был он любим. Но боже мой, какая не сдается, Когда мы блеск и роскошь ей сулим! Так мотылек на яркий свет несется, И плачет ангел там, где сатана смеется…

— А я не помню наизусть почти ни одного стихотворения, кроме тех, что в школе заучивали наизусть… Ну вроде: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, то как зверь она завоет, то заплачет, как дитя…» Или: «Плакала Саша, как лес вырубали, ей и теперь его жалко до слез…»